Холодные матери и замерзшие дочери

Это был последний аргумент в ее голове, чтобы оставаться презренно спокойной, покрытой изморозью холода пустоты. Той безмерной, обволакивающей и растворяющей внутри пустоты, которая нередко возникала почему-то именно вечером или ночью и была очень знакома. Так в детстве были пусты глаза собственной ее матери, когда будучи ребенком, пытаясь не заслужить, а всего лишь маленько получить тепла, она рисовала черной гуашью деревья тонкой кисточкой и галочками птиц на голубом фоне альбомного листов, заранее подготовленных воспитателями.

Восторженного блеска глаз матери не было, ее мысли всегда оказывались где-то не здесь и далеко не сейчас.

“Смотри как красиво,”- последняя попытка привлечь мать.

“И что такого? Одевайся быстрее, нам еще забирать твоего младшего брата”.

и холод заливался с ног, иногда задерживаясь на коленях и на животе. Как холодная вода в реке – она потом сравнивала этот холод. Очень похоже. И также опускаешься медленно в реку холода. Легкая дрожь еще дает знать что тело живое – но вот мгновение и она уже замерзла. И стала одновременно согрета привичным холодом. А потом когда кто-то бросал взгляд отчуждения, неудачную шутку или колкое замечание, знакомый холод снова заполнял тело. Иногда она сама умела вызвать этот анастетик и становилось не больно, правда иногда могла пойти судорога по ногам, но было знакомо холодно.

И всеобъемлющая жадность до недоступного и такого близкого и одновременно далекого при взгляде на обнимающую мать ребенка – другой девочки из группы и чувство вины за фантазию таких же встреч.

Чувство вины осталось тонким сланцевым пластом в подсознании и лишь слегка прорывалось когда за принятие вдруг не надо было ничем платить и это было неожиданно искренне и тепло.

И дома ждал холодный чайник, холодные тапочки. А потом она заметила – что тапочки могут греть, если их положить на батарею перед тем как уходить из дому. Но мама сказала, что это не пойдет. И вообще это не эстетично.

Еще подростая, она научилась греться сигаретой, пока делаешь затяжку дыма.

А еще ей стало легко, когда брали кровь на анализ. Если хорошенько подумать, что тело замерзло, то иголка совсем не чувствовалась. Зато какие теплые глаза у медсестры и докторов. Так она научилась болеть, когда хотелось тепла. Приходилось платить частями в теле, но она не могла остановиться.

Она вернулась к своим размышлениям про сравнение холода тела и души, но пустота, анестезия для жизни уже покрывала ее всю. Замерзали кончики пальцев на ногах, потом колени, бедра и вот уже живот – пустой, там пусто, холодно и ничего нет, а значит не больно и можно жить. Жить как обычно – оболочкой, высказывая необходимое к месту и времени и чутко контролируя реакцию окружающих.

И собственная дочь вот она бежит и несет очередную каляку на листе и просит, просит. Чего она просит, чего ей надо? Ну и как мне реагировать, – вопросы как топоры рубили ее оболочку, но чем больше она плавала в них, тем быстрее протекал миг и дочь видела тот же пустой, растерянный взгляд стеклянных глаз собственной матери. И сама растерялась – а вообще надо ли? – а вообще это разве и правда интересно, что Я там накалякала? и пласт вины уже переходит к дочери.

Женщина, которую не любили, которую не любят, кроме выживательной оболочки и холодной анестезии холода в душе с пластом вины передает дочери этот порочно замкнутый круг спирали поколений как неудачный способ попытки начать жить и чувствовать.

Они не плетут косички своим дочерям и не расчесывают длинные волосы им по вечерам, заплетая в них звезды вечерних сказок. Они жестко держат сомкнутые губы и сжимают челюсти, возможно от того, чтобы самим не расплакаться, а потом уже как привычка быть жесткой. Именно губы выдают их холод. Холодная ниточка бледного цвета или наоборот – напыщенно тщательно подведенная пара алых лепестков на резком белом фоне лица. А еще руки. Руки с цепкими когтями и отвернутый в сторону мизинец тоже смотрит в никуда…

Они – первые бегают по психоаналитикам с запросами неприспособленности своих дочерей, если такие найдутся, по-большинству же так и оставаясь наедине со своей пустотой и холодом в душе.

Источник: creu.ru

Что имеем — не храним

В пригородном автобусе наши места оказались рядом. Элегантный, подтянутый мужчина лет пятидесяти рассеянно перелистывал какой-то дамский журнал. Наверное, не самое популярное чтение среди представителей сильного пола, а моему соседу вообще куда больше подошел бы, скажем, “Коммерсант”. В конце концов, измученная любопытством, я достаточно бестактно спросила: “Нравится?” — “Не знаю. Пытаюсь понять. свою жену”.

Понять свою жену, как выяснилось, Владимир Иванович пытался первый раз в жизни. И в последний: в больнице, откуда он ехал, ему сообщили о тем, что Марине осталось от силы месяц. Операция уже бессмысленна. “Ураганный рак” — больные с таким диагнозом встречаются редко, но встречаются.

У моего собеседника не дрожал голос, руки, вопреки литературным канонам, не выдавали скрытого душевного напряжения, и глаза были просто усталыми, а не “переполненными болью”. Его жена знала, что обречена, и держалась, по его словам, потрясающе спокойно. “На нее это похоже — минимум внешних эмоций. Но что она испытывает на самом деле, я не знаю. Стиль нашей жизни — рядом, но каждый сам по себе”.

Володя, же, наоборот, при кажущейся солидности и респектабельности, до седых волос оставался романтическим мальчишкой. Забывал о времени с интересным собеседником, забывал о семейном бюджете, если натыкался на нужную ему книгу или сидел в кафе с приятелем. Не терпел “запланированного отдыха на приличном курорте”, предпочитая внезапно сорваться на недельку в самое неожиданное место. Воспитанием сына занимался по принципу “делай, как я” и просто не понимал, почему нельзя накормить ребенка “вне плана”, если он проголодался. И так далее и тому подобное.

Марина медленно, но верно делала карьеру редактора в издательстве художественной литературы. Младший редактор, старший, заведующий редакцией. Росла зарплата, рос престиж в глазах окружающих, росло уважение к самой себе Володя же, при всех задатках незаурядного физика, так и “застрял” в рядовом НИИ. Хотя работу свою, отнюдь не бумажную, любил самозабвенно и за двадцать лет сделал изобретений больше, чем многие лауреаты за всю свою жизнь Только на оформление изобретений, их “пробивание” и получение за это каких то благ ни времени, ни сил не находилось. Никогда.

-Знаете, мы в общем-то неплохо жили. У нас никогда не было вопроса, кто и что должен дона делать. Если я был не в командировке, то в выходные дни занимался магазинами, готовкой, уборкой стиркой. В мыслях не было: “бабские” это дела или нет. Марина этим занималась в будни, а я — по выходным. Да и в остальном я со временем как-то научился к ней прилаживаться. Если не могу прийти вовремя, обязательно позвоню. И она никогда меня не пилила: где был? с кем был? почему от тебя спиртным несет? Правда, я ей тоже лишних вопросов не задавал. Сейчас думаю — перестарались мы с нашей независимостью и отсутствием предрассудков. Потеряли друг друга.

Только две проблемы со временем не сглаживались, скорее, наоборот. Сын и друзья. Алешка рос ласковым, общительным, но безалаберным парнем. Знал, что мама накажет — папа заступится. В крайнем случае, можно будет поплакаться бабушке, и тогда уж точно попадет не ему, а родителям, которые “запустили сына за своими сверхважными делами”. Марина в конце концов смирилась с тем, что проще “на заметить” недостатки сына, чем объясняться со своей матерью по поводу неправильного воспитания. А Володю это тем более устраивало: с дурными компаниями Алешка не связывается, учится прилично — ну и слава Богу.

А вот друзей Володи Марина не воспринимала категорически. Никаких и ни под каким видом. Как нарочно, все они были крайне далеки от ее идеала порядочных мужчин: разводились, снова женились, заводили любовниц, очень любили выпить и совершенно не признавали никакого режима: могли работать ночью, спать днем и звонить в любое время суток. Кроме того, очень любили знакомить Марину с каждой своей новой подругой. Десять лет она терпела молча. Пять лет — высказывала свое отношение ко всему этому открытым текстом. А потом объявила ультиматум: в этом доме могут быть либо твои приятели с их. либо я.

Не молоденькие, у каждого своя жизнь, своя, любимая, работа, свои друзья. О разводе, если про себя и думали, то вслух не говорили. Была ли какая-то “личная жизнь” у Марины, сказать трудно: может, была, может, нет. А о себе Владимир Иванович сказал достаточно ясно.

  • Я, конечно, не святой. Но и не мерзавец — несчастной я ни одну женщину не сделал, ребенком никого не наградил, жизнь никому не сломал. Наверное, потому, что не врал и не обещал. Марине я только врать научился, хотя, по-моему, все она понимала и только делала вид, что верит.

Марина и за своим здоровьем следила скрупулезно и фанатично. Ежегодно -полная проверка. Никаких сигарет, никакого алкоголя. Питание — по часам, никакой сухомятки, на ночь — кефир, утром — стакан холодной воды, гимнастика и только потом завтрак. Ну, было, конечно: удаление аппендикса, простуды, какие-то сосудистые явления. И вдруг: ночной приступ то ли печени, то ли желудка, “скорая”,больница, и через три дня приговор: рак в последней стадии.

  • Знаете, скорее такое должно было со мной случиться. И курю, и все остальное. Но Марина. Когда мне врач сказал, я не поверил. Думал — ошибка, перестраховываются, путают. В о5щем, голову в песок — как страус. А потом, когда понял, что все — правда и что Марина знает. Дальше-то что? Как я без нее буду? Без нее. К друзьям сунулся — они, конечно, сочувствуют, утешают, а в глазах вижу вопрос: из-за чего психуешь, старичок? Сам же говорил, что семейная жизнь не сложилась. Погорюешь, мол, и начнешь все заново — какие твои годы. А я не хочу заново, понимаете, не хочу! Вернее, хочу с Мариной — не заново, а по-другому. С того места, где остановилась, но по-другому.

И потом, что значит “не сложилась” семейная жизнь? Она ведь сама по себе сложиться не могла, тут самому нужно поработать. И вот это, если хотите, именно мужское дело — построить дом, сложить семью. Женщина и в доме, и в семье должна только чистоту поддерживать, тепло создавать. А я считал, что если ковры выбиваю и картошку приношу — все нормально, больше ничего и не надо. И даже не пытался понять, кто живет рядом со мной, кто мне сына родил. У Алешки глаза зеленые, как у Марины. Так с ним я хотя бы пытался “за жизнь” разговаривать. А с ней. Сколько до получки осталось, куда отдыхать поедет, что на обед готовить, что на рынке купить. Ни разу в жизни не спросил, какую книгу читает, о чем думает.

Журнал вот. Почему она несколько лет именно эти покупала? Какие ей советы были нужны? Гадай, не гадай, теперь уже не узнаю. Сегодня хотел сказать, что я ее люблю. Что в ней вся моя жизнь. Столько всего хотел сказать. А как начал, так сразу врач на плечо мне руку положил: “Не нужно, — говорит. — На волнуйте Марину Сергеевну”.

Так и не сказал ничего, и уже, наверное, не скажу. Я не о том, что полюбил ее вдруг опять, страстно, еще как- то. Престо понял, как она мне нужна. И какой я дурак был, что не захотел жену сделать своим другом. Любовники там или не любовники, спим мы вместе или не спим — это все дело десятое. Но ведь самый близкий мне человек — чужой. И уже ничего нельзя поправить. Это меня просто убивает — ничего не поправишь.

Я говорил, что никому жизни не сломал. Правильно, никому, только у Марины, у матери моего сына, считайте, жизнь украл. Лучше бы развелся, освободил ее. Или так себя вел, чтобы она сама меня бросила и нашла бы кого-то получше. Вон прочитал, что одни деятель застрелился на могиле любимой женщины. А я так тоже не могу. Не боюсь, просто не могу. Да и зачем?

И все время думгю: а сама-то Марина? Может быть, даже рада, что все скоро кончится и не нужно будет сидеть одной в пустой квартире да поить меня чаем с малиной, если я простывший? Или ненавидит меня за то, что я с ней сделал? Или о ком то еще думает? Она ведь очень красивая женщина, интересная, умная. Не могла же она жить, как монашка, если меня рядом нет. То есть я вроде бы и рядом, только видит она меня реже, чем своих коллег по работе. Не знаю. С Мариной я себя вел. как собака на сене. Почему она меня не бросила? Не в ее характере? Что я знаю о ее характере? За тридцать лет все меняется. С друзьями, конечно, весело: и выпить, и покурить, и на часы никто не смотрит. Ну и что? Теперь вот “гуляй — не хочу”.

Думал, состаримся — верный человек рядом будет. Не бросит, не предаст. А оно — вон как. У меня в голове — чернота. Никаких мыслей, только чернота .Я с работы поздно возвращаюсь, сейчас думаю: попрет кто на меня с ножом, даже уворачиваться не буду. Кому я нужен, кроме Марины? А у вас нет знакомого экстрасенса или целителя? Я бы любые деньги заплатал, библиотеку бы продал — и заплатил. Поищете? Правда? Дайте мне ваш телефон, я вам позвоню. И приду — фотографии принесу, письма. Напишите, если хотите, а то ведь таких дураков, как я, много. Потом будут локти кусать. Потеряют, вроде меня, больше, чем имеют.

Владимир Иванович не позвонил. И не пришел.

Источник: www.passion.ru

(Visited 1 times, 1 visits today)

Популярные записи:

Цель жизни человека Главные цели в жизни человека. Примеры и описания Есть мнение,… (1)

Как ответить на вопрос как впечатление 5 психологических приемов, как отвечать на «неудобные» вопросы5 психологических приемов,… (1)

Тренинг страхов Как перестать бояться. Психологический тренинг: “Побеждая страх!” Храбрость – это… (1)

Письмо в редакцию Мой парень нежный и любящий человек, у нас замечательные отношения.… (1)

дерзкие ответы на оскорбления Бестолковый словарь-Толковых слов Ответы на оскорбления или как реагировать на… (1)

COMMENTS